В. Ерошенко

 

ДВЕ МАЛЕНЬКИЕ СМЕРТИ

 

Рассказ

 

Стоял чудесный теплый весенний день. В высоком голубом небе солнце свободно совершало свой путь с востока на запад. Время от времени легкое розовое облачко проплывало по небу, словно челнок, безмятежно скользящий по синей морской глади. Будто стараясь догнать это облачко, высоко-высоко, до самого поднебесья, взмывали жаворонки, оглашая окрестности своей звонкой, радостной песней.

В больнице, стоявшей на окраине города, господствовала тишина. Тихо было в больничном парке, а больные, глядевшие на цветы, которые росли там, тоже хранили молчание.

В этой больнице, в отдельной палате, лежал страдавший неизлечимым недугом мальчуган из богатой семьи. Все со дня на день ожидали его неминуемой смерти. Чтобы мальчик меньше тосковал, рядом с ним на полу спал большой ласковый послушный сенбернар, в клетке распевала свои прелестные песенки парочка канареек, а вдоль стен палаты были расставлены горшки, в которых цвели роскошнейшие цветы.

Вдобавок к этому, чтобы не давать малышу скучать, лежавший в палате напротив рабочий парнишка то и дело посылал ему через раскрытые двери свои улыбки. Этот парнишка тоже был обречен болезнью на смерть. Собственно, его-то смерть подстерегала чуть ли не с первого дня жизни. И тогда, когда он сосал грудь вечно больной матери, и потом, когда стал работать на большом заводе, на котором работал и его отец. Он всегда мог ожидать прихода смерти. И почти каждый, кто смотрел на этого худого, как скелет, измученного, без кровинки в лице, мальчишку, невольно думал: «В чем только у него душа держится? Просто странно, что смерть все еще щадит его».

В палате этого мальчика не было ни большого ласкового сенбернара, ни парочки канареек в клетке, ни роскошных цветов в горшках, - ничего, что могло бы хоть немного развеять его скуку. Между тем, рабочий парнишка, глядя на богатого малыша, который, подобно ему самому, из окна своей палаты наблюдает, как с востока на запад свободно движется яркое солнце, а в голубом небе, словно легкая лодочка, проплывает прелестное персиковое облако, проникся к малышу чувством искренней дружбы и братской любви. И собака малыша, и его канарейки, и цветы в горшках – все это стало для него как бы своим, родным и близким – настолько сильно он привязался к мальчугану и полюбил его.

 

2.

Опьяненная запахом весны, Смерть бесшумно бродила по больнице. Лицо ее было покрыто густой белой вуалью, и она, словно бы нехотя, помахивала своим серебряным серпом.

– Все умрут. Всё рождается для того, чтобы умереть. Молодые и старые, красавцы и уроды, любимые и нелюбимые, бедняки и богачи, мудрецы и глупцы, короли и парии – все смертны. Для меня все равны. Если говорить об анархистах, то настоящий анархист – это я. Я поборница и ревнительница полного и абсолютного равенства. Цветы цветут – чтобы завянуть. И птицы поют – чтобы погибнуть. И люди дышат – чтобы под конец испустить последний вздох. Я существую для того, чтобы губить и разрушать. Сеять гибель и разрушения, превращать все в прах и тлен – вот в чем моя величайшая отрада, высшее для меня наслаждение…

Так брезгливо бормотала Смерть, бесшумно бродя по больнице и неслышно помахивая своим серебряным серпом…

Однако никто голоса Смерти не слышал. Звонкое пение жаворонка, взмывавшего в поднебесье, словно стараясь догнать розовое облачко, легкой ладьей скользившее по голубому небу, и ласковый шепот весеннего ветерка, в ответ на который цветы источали свои чудесные запахи, – все это заглушало слова Смерти, и никто их не слышал.

Смерть бесшумно вошла в палату, где лежал рабочий паренек. Но глаза мальчика были устремлены к голубому небу, которое ему было видно через окно, и он был настолько поглощен этим зрелищем, что никакого внимания не обратил на приход Смерти.

 – Эй, мальчишка! – грубо окликнула его Смерть. – Ты что это зеваешь по сторонам? Пришла твоя пора умереть. Я пришла за тобой.

Мальчик пристально посмотрел на Смерть, лицо которой было закрыто белой вуалью, и удивленно спросил:

– Ты говоришь, что я должен умереть? А разве до сих пор я был живой?

– Что? – воскликнула Смерть. – Ты и в самом деле не знаешь, что все еще жив?

– Я говорю настоящую правду, – ответил мальчик. – Правда, сегодня мне вдруг показалось, что я живу, но это, наверное, мне только так показалось…

– До чего же глупый народ, – проворчала про себя Смерть. – Потому-то я больше всего и не люблю всех этих пролетариев. Похоже на то, что для них что жить, что умереть – все равно. Жизнь не представляет для них никакой ценности. Поэтому и отнимать у них жизнь не доставляет мне никакого удовольствия.

Потом она снова обратилась к мальчику:

– Послушай, малец! Я могу немного продлить твою жизнь. Но за это ты мне должен уступить жизнь твоего самого любимого дружка. Согласен?

– Жизнь моего дружка? – удивленно спросил мальчик, глядя в лицо Смерти, покрытое белой вуалью.

– Да, да. Жизнь вон того малыша, – ответила Смерть, указывая сверкнувшим на солнце серебряным серпом в сторону маленького богача, который в это время через окно любовался голубизной неба.

– Вы говорите о жизни малыша, неужели о жизни малыша? – изумленно переспросил рабочий парнишка. – Но я не знаю, я не понимаю, как я могу вам уступить его жизнь?

– Не задавай дурацких вопросов, – ответила Смерть. – Жизнь всех, кого ты любишь, находится в твоих руках. Достаточно тебе сказать, что ты их уступаешь мне, и больше от тебя ничего не требуется, остальное уж мое дело. Ну как, идет?

Мальчик уставился недоуменным взглядом в лицо Смерти и спросил:

– Это правда? Жизнь всех, кого я люблю, действительно принадлежит мне?

– Ну да, – сказала Смерть, – так отвечай же поскорее. Уступишь мне жизнь того малыша?

Но в ответ рабочий парнишка лишь тихо рассмеялся.

– Да, нет никого противнее этой рабочей братии, – зло проворчала Смерть, резко взмахнув серебряным серпом. – Наглецы и грубияны!

Рабочий паренек снова засмеялся и сказал:

– Впервые я почувствовал, что в самом деле жив. И у меня стало удивительно радостно на душе, поэтому я и смеюсь.

– Хватит чепуху болтать! – оборвала его Смерть. – Отдай мне жизнь того малыша, да побыстрее!

– Нет, – отвечал мальчик. – Если жизнь любимого мною существа передана в мои руки, то это не для того, чтобы отдать ее Смерти, а чтобы защищать от Смерти.

– Весь этот рабочий люд вечно мелет всякий вздор, – прошипела Смерть. – Поэтому я их всех ненавижу. Послушай, парень! Мне некогда больше с тобой валандаться. Выбирай одно из двух: либо ты уступишь мне жизнь своего друга, либо умрешь сам.

– Лучше я умру сам, – ответил мальчик и снова засмеялся.

– Глупый малый! Сразу видно, что он еще не знает цены жизни! – выходя из терпения, заворчала про себя Смерть, неистово размахивая своим серебряным серпом. Потом, немного поостыв, она сказала:

Ну хорошо, оставим твоего друга в покое. Уступи мне жизнь того сенбернара.

– Нет, не уступлю, – ответил мальчик. – Я не отдам Смерти ничего, кроме своей собственной жизни.

– Глупец! А как насчет канареек?

– Канареек я тоже не отдам.

– Ну а как насчет цветов? Их-то, надеюсь, тебе не жалко?

– Нет, пусть живут и цветы.

– Какая умопомрачительная глупость! – презрительно фыркнула Смерть. – Все эти пролетарии нисколько не ценят жизнь. За это я их так сильно и не терплю. – Затем, снова обращаясь к мальчику, Смерть сказала: – Ну что ж, парень! В таком случае готовься умереть.

Проговорив это, Смерть бесшумно вышла из палаты, а рабочий парнишка все продолжал широко улыбаться.

– Ох, до чего же радостно стало у меня на душе! – воскликнул он, разговаривая сам с собой. – Я жив! Впервые за все эти годы я ясно понял, что живу на свете. Как это хорошо! Никогда в жизни я еще не испытывал такого сильного и радостного чувства!

 

3.

Смерть неслышно проскользнула в палату, где лежал богатый мальчуган. Но и на этот раз никто этого не заметил. Все кругом были объяты сладостной дремой, навеваемой пьянящим своими ароматами теплым весенним днем. Канарейки щебетали, рассказывая своему приятелю сенбернару слышанные ими от родителей легенды далеких тропических островов. Слушая их, пес неистово махал хвостом, отгоняя вившихся вокруг него назойливых мух.

Весенний ветерок тайно нашептывал сладкие медовые слова роскошным цветам, растущим в горшках. А мальчуган смотрел в окно, любуясь розовым облачком, которые проплывало по небу, точно челнок, скользящий по синей безмятежной морской глади.

Смерть остановилась у его кровати и строго проговорила:

– Послушай, мальчуган! Тебе нельзя сейчас быть рассеянным. Настал твой смертный час.

Худенькое лицо мальчугана, и без того изнуренное и обескровленное болезнью, стало еще бледнее.

– Простите, – тихо сказал он. – Но я хотел бы просить вас хоть немного, совсем немного дать мне еще пожить. Ну хотя бы до тех пор, пока не скроется из глаз то красное облачко и не закатится солнце, которое сейчас еще такое ласковое и теплое.

– Не капризничай, малыш! – ответила Смерть. – Пришел твой черед умереть. И тут уж никто тебе никакого своеволия не разрешит.

– Да, но ведь я прошу дать мне пожить еще совсем немного: пока не скроется в зарослях жаворонок и не перестанут петь канарейки. Ведь я еще так молод…

– А ты отдашь мне за это свои цветы? – спросила Смерть. – Жизнь всех, кого ты любишь, – в твоих руках. Отдашь ты мне жизнь своих цветов, если я продлю твою жизнь до тех пор, пока не спустится на землю жаворонок?

– Хорошо, отдам, – ответил мальчик.

– А жизнь твоих канареек?

– Отдам.

– Но ведь я потребую еще жизнь твоего сенбернара. Отдашь мне ее?

Мальчуган грустными глазами уставился на Смерть, лицо которой было закрыто густой белой вуалью, и ничего не ответил.

– Мне недосуг здесь мешкать, – сурово проговорила Смерть. – Смерть не ждет. Ты волен распорядиться жизнью всех, кого ты любишь. Отвечай же, отдаешь мне жизнь сенбернара?

– Хорошо, отдаю, – пролепетал мальчуган.

– Но это не все, ты должен отдать и жизнь своего дружка – мальчишки из соседней палаты.

Лицо мальчугана покрылось смертельной бледностью, и его полные скорби глаза смотрели на Смерть, словно стараясь разглядеть ее лицо, скрытое за густой белой вуалью.

– Если ты согласишься на это, – продолжала Смерть, – то я продлю твою жизнь до тех пор, пока не скроется из виду то прекрасное розовое облачко и не закатится солнце, которое так ярко и весело освещает сейчас землю.

– Хорошо, я согласен, – выдавил из себя мальчуган.

Смерть бесшумно скользнула за двери палаты, а мальчуган, уткнувшись своим бледным, как полотно, лицом в подушку, захлебывался от слез.

 

4.

На следующий день состоялись роскошные похороны. Великолепный гроб был покрыт черным траурным покрывалом и на нем высилась целая гора прелестных цветов, возложенных родными, близкими и друзьями покойного. За гробом в скорбном молчании следовала большая толпа прекрасно одетых людей. То были похороны богатого мальчугана.

В ту же минуту хоронили и рабочего парнишку, лежавшего в палате напротив. Несколько больничных служителей уложили его тело в грубо сколоченный ящик и куда-то понесли. Никто не шел за гробом этого покойника.

Лишь одна молодая, стройная сиделка, с лицом, закрытым белой вуалью, провожала его до больничных ворот. Из-под вуали градом катились крупные, как жемчужины, слезы. Когда гроб с телом рабочего парнишки скрылся из виду, сиделка, словно приняв неожиданное решение, вдруг проговорила:

– Я тоже пойду. Я тоже должна пойти. Истина и справедливость живут там.

Указав пальцем вдаль, сиделка медленно направилась в сторону городских трущоб.

– Да ведь это сама Смерть! – испуганно пролепетал кто-то в это время в толпе. – На ней белая вуаль и в руках серебряный серп…

 

с) Перевел (с японского) С. Гутерман

Август 1973 г.

 

 

Внимание! При перепечатке и цитировании ссылка

на наш сайт и согласование с модераторами обязательны!

Пишите нам: eroshenko_vj@inbox.ru

Estu atentaj!

Oni povas uzi materialojn de tiu chi ttt-ejo,

nur se oni ricevas permeson de la moderatoroj

kaj nepre indikas rektan ligon al la ret-pagho.

Skribu al ni: eroshenko_vj@inbox.ru

 

All of the articles you can reprint free of charge.

Reference is necessary.

Mail toeroshenko_vj@inbox.ru