Василий  Ерошенко

 

СЛЕПЫЕ ЧУКЧИ

 

Эссе второе:

 

ТОТ, КОМУ ПРЕДОПРЕДЕЛЕНО ЖИТЬ

 

От бухты Калючинской  до великой реки Колымы, от Рыркарпия (Норд-Кап) до бухты Провидения всякий знает оленевода Умку (Белого Медведя). У него много оленей – клитку-клитку, нет, таузенд[1]. У него четыре красавицы-жены, большая яранга[2], а в яранге удобный, просторный полог[3], где горит ясно тюлений жир в глиняном жирнике, и где Умка со  своими женами проводит все свободное время. Да, четыре жены у Умки, но ни сына, ни дочки.

И печалится Умка, опечалены его жены: нет ведь у них детей! Каждый вечер сидят они на пороге своей яранги, четыре жены Умки ударяют поочередно в свой семейный бубен и поют все одну и ту же песню:

– У Умки есть много пищи, есть русский чай, чтобы пить, американский табак – курить или жевать… Но некому есть вкусную пищу, пить чай, курить и жевать отличный табак… Придите, о гости, к нам, придите скорее!

Ветры разносят эту песню во все концы, и со всех сторон тундры приходят гости. Они едят и пьют досыта, курят и жуют табак до головокружения и снова едят, пьют чай и курят, курят, курят.

На ночь Умка предлагает своим гостям выбрать себе по нраву по одной из своих жен, и разделить ложе – о, Умка отлично знает обычаи Тундры. Он знает, что всякая женщина во что бы то ни стало должна иметь хоть одного ребенка; каждая чукчанка знает об этом;  знают об этом и четыре жены Умки. Они знают, что там, на самой границе двух Тундр, нашей Тундры Живущих и иной Тундры Умерших, лежит ужасное вечное озеро, безгранично огромное, ледово-холодное, бездонно-глубокое. И это озеро охраняя, стоит рядом с ним безжалостно-суровая старуха, более древняя, чем сама Тундра. Вечность охраняя, она вопрошает всякую умершую женщину Тундры одним суровым вопросом:

– Есть ли у тебя,  о женщина, хоть одно дитя в Тундре?

И если ответ «да», она позволяет умершей  пройти в посмертную Тундру к своим родным, друзьям и знакомым, уже умершим, но если ответ «нет», безжалостная тут же бросает несчастную в озеро вечности, ледово-холодное, бездонно-глубокое, где оканчивается жизнь навсегда.

И это знают четыре жены Умки, и их печаль бесконечна, ведь они четверо не имеют даже одного ребенка.

 

2.

 

Был осенний праздник забоя оленей. В эти дни чукчи со своими оленями приближаются к морю, а береговые чукчи, эскимосы и русские, прихватив как можно больше белой муки и хлеба, чая и сахара, табака и сигарет, мануфактуры и патронов и еще многого необходимого в тундре, чем снабжают их  каждое лето русские и американские пароходы, идут навстречу оленеводам, чтобы обменять свои товары на разного рода оленьи шкуры, необходимые им для одежд или для полога и постелей, или на другие домашние нужды.

Но ни у кого в это время не было столько гостей, как у Умки; у него же столько оленей – клитку-клитку, нет, таузенд!

Окруженный множеством гостей, подходит Умка к своему знаменитому стаду. В руках он держит аркан, к поясу подвешен нож. Аркан падает на рога предопределенного небом оленя, и предназначенный должен умереть.  Но Умка отличный оленевод, и всегда наперед знает, какого оленя предопределит небо!

Самоуверенный взмах хозяйской руки, и… роковой аркан упал на рога молодого прекрасного олененка. Громкие рукоплесканья гостей:

– Предопределенный должен умереть!

Но что же случилось с Умкой? Он побледнел, самоуверенная рука внезапно дрогнула.

– Предопределенный должен умереть!

А ведь Умка отличный оленевод, он знает всех предопределенных оленей в своем стаде, а юный и прекрасный олененок не должен умереть: он молод, прекрасен, силен – и как же небо могло бы его предназначить? – это ошибка, очевидно ошибка! Он самый любимый олененок Умки, он, конечно, не должен умереть, небо ошиблось.

Все в растерянности смотрят на Умку. Каждый ведь знает отлично, вся Тундра знает, и лучше всех должен знать сам Умка, Умка – знаменитый оленевод, что аркан падает на рога предопределенного, а предопределенный должен умереть.

Красавец-олененок радостно подбежал к своему хозяину, вытянул грациозную шею и доверчиво положил голову на плечо Умки. Кто-то из друзей подал ему нож:

– Предопределенный должен умереть!

Умка взял нож, но тотчас выронил его на землю.

Нет у Умки детей, и прекрасный олененок для него вместо любимого сына.

Все смотрят на Умку со страхом:

– Разве предопределенный не должен умереть?

Снова вкладывают нож в руки Умки. Он бросает еще один, последний взгляд на своего любимца. Тот, закрыв глаза, будто заснул.

– Предопределенный должен умереть! – взревела Тундра.

Умка поднял к небу нож и невнятно выговорил обычную молитву:

– Ты, живущий на небе, взгляни сюда: я забиваю этого олененка не из любви к убийству, но от большой нужды жить. Поэтому я прошу Тебя послать мне другого олененка взамен этого, забитого!

Он, не глядя, ударил ножом своего любимца в самое сердце. Молодой прекрасный олененок вздрогнул, вздохнул глубоко и рухнул без стона к ногам хозяина. Но Умка, схватившись руками за сердце, застонал ужасно, дико. Напрасно, ликуя, кричали ему в уши, что молитва принята небом, потому что олененок упал раной вверх, и значит, небо пошлет ему другого олененка взамен забитого. Умка ничего не слышал, ничего не хотел слушать, он все стонал и стонал, ужасно, дико.

– Он выпил слишком много, – говорила по-дружески Тундра.

 

3.

 

Минуло ровно девять месяцев после большого осеннего праздника. Была ночь. Тундра таинственно молчала. Пугливо сбились в стадо олени Умки, молча лежали его колымские собаки. В пологе его четыре жены, прижавшись друг к другу, боялись даже шелохнуться. Мрачный и грозный сидел Умка: у него родился сын. Вся Тундра затаила дыхание: сын Умки родился слепым.

И теперь он, новорожденный маленький слепой, кричал и барахтался, лежа перед отцом. Все ожидали, что Умка тотчас положит пальцы на горлышко слепого малыша и заставит его вернуться туда, откуда он пришел – в вечность. Ведь что смог бы  делать слепец в Тундре? Что будет делать со слепцом несчастный оленевод?

Все замерли в ожидании: олени, собаки, четыре жены. Только слепой маленький мальчик кричал все громче; он казалось, требовал внимания к себе. Наконец, Умка пошевелился и склонился над сыном. Роженица, упав на руки остальных жен, забилась в конвульсиях от беззвучных рыданий. Задумчиво и пристально смотрел Умка на малыша, и постояно что-то шептал сам себе. Что он шептал, о чем думал в этот момент?  Об этом никто не мог точно узнать, но жены уверяют, что они слышали: он шептал что-то о юном прекрасном олененке.

– Плитку! (Довольно!) – призвал, наконец, Умка своих жен. – Возьмите мальчика: ему предопределено жить. Его имя будет Кэйгын (Черный Медведь).

И Кэйгын начал жить, а вся Тундра с любопытством следила за каждым шагом того, кому предопределено жить.

 

4.

 

Спотыкаясь и падая, всегда попадая в нежданные ловушки Тундры, безутешно плакал маленький Кэйгын на темном пути слепецкой жизни. Всюду он встречал только врагов, даже в родительской яранге. Всюду появлялись на его пути то ненужные жерди, то коварные рвы, тайные камни или кочки – везде недруги, даже в материнском пологе. Огонь всегда искал случая обжечь ему пальцы; мурлычащий над огнем чайник всегда пытался брызнуть на него кипящей водой. Иглы и гвозди прятались всюду в меховых стенах полога, чтобы вдруг уколоть его. Всюду лишь враги. Кэйгын боялся всего, даже колымских собак, преданно лизавших ему руки. Спрятавшись в меховых покрывалах, мальчик горько плакал, и его четыре матери, думая, что тот, кому предопределено жить, должен всегда плакать, плакали вместе с ним.

Но Умка считал иначе. Оставив оленей на своих верных колымских собак и передав все хозяйство женам, он  занялся только слепым сынишкой. Умка сказал ему, что огонь – не враг. Наоборот, он самый лучший друг человека в Тундре. И мурлычащий чайник – тоже верный товарищ в морозной северной стране. Но в отношениях с ними  нужна осторожность. Тот, кому предопределено жить, прежде всего должен научиться осторожности.

Умка учил мальчика как зажечь огонь, как подвешивать над ним чайник, как снимать его, если тот кипит. Он познакомил сына с ярангой и ближайшей Тундрой.  Он объяснял:

– Жерди нужны как опора яранги, чтобы можно было подвесить оленину, шкуры, ремни, подвесить высоко, чтобы собаки не могли достать. Рвы необходимы, чтобы стекла с яранги ненужная вода; на камнях и кочках можно стоять, обозревая Тундру, отлично следить за оленями.

Он познакомил сынишку с колымскими собаками и научил узнавать их по лаю, шерсти, ушам, огромным лапам и хвостам. И вскоре маленький Кэйгын скакал верхом даже на самой страшной из них, чувствуя себя в полной безопасности.

Теперь Кэйгын перестал плакать; он начал смеяться. Он понял, что человек в Тундре окружен друзьями и только благодаря этим друзьям может жить там здоровым и счастливым. Отныне Кэйгын научился любить и уважать этих друзей человека.

Когда мальчик немного подрос, Умка представил ему и других друзей человека: нож, топор, молоток, сверло, шило. Вначале эти новые друзья, как показалось Кэйгыну, совсем не заслуживали доверия: нож при первом же знакомстве больно оцарапал руку; топор поранил ногу, молоток почти размозжил палец, сверло вонзилось в колено, а шило прокололо ладонь, – друзья человека были отнюдь не достойны доверия. Но Умка сказал:

– Это друзья отличные и им вполне можно верить, но с ними надо вести себя вежливо, внимательно и очень терпеливо. Тот, кому предопределено жить, должен научиться вежливости, внимательности, а больше всего – терпению.

Матери учили Кэйгына во время своих кочевых странствий, как разобрать и собрать ярангу,  как сложить ее на нарты и опять поставить на новой стоянке; они учили его, как выделывать вручную оленьи шкуры, чтобы те становились мягкими и нежными,  как вырезать из шкур ремни, готовить нитки из звериных жил, сучить веревки. Отец, наконец, научил его делать нарты.

Чукотские сани (нарта) очень длинные (около трех метров и больше), и очень узкие (треть метра). В них нет ни одного железного гвоздя, никакой другой железки, они должны быть легкими, эластичными, гибкими. Поэтому их деревянные части соединены и сплетены ремнями и ремешками.

Кэйгыну полюбил это дело, и, посвятив ему все свободные минуты, он вскоре стал самым искусным нартовым мастером в  Тундре. Из ее самых дальних мест приезжают к нему чаучи[4] и береговые чукчи, эскимосы и русские, чтобы починить свои старые нарты или заказать новые. Так слепец нашел занятие  в Тундре – Тундра дала  работу своему слепому сыну.

 

5.

 

Кэйгын вырос в храброго, сильного двадцатилетнего юношу. Все хвалили его за старательность, восхищались его способностями. Но как раз в это время он внезапно загрустил, затосковал, помрачнел. Матери забеспокоились:

– Что с тобой случилось, сынок? 

Юноша смутился:

 – Я и сам не знаю, матушки.

Однажды он прошептал своей самой родной матери:

– Я не хочу больше жить…

Умка снова обратил все свое внимание на сына. Он снова оставил все заботы об оленях преданным колымским собакам, а все хлопоты по хозяйству – своим женам. Издали он наблюдал за своим тоскующим сыном, наблюдал и вскоре понял: тот, кому предопределено жить, должен иметь жену…

Умка отвез сына к одному из своих старых друзей, проживавшему за шестьсот или семьсот километров от него, у самого моря.

По обычаю Тундры каждый жених, прежде чем получить согласие на женитьбу, должен служить и работать на своего будущего тестя иногда несколько месяцев, а иногда два-три года.

У друга Умки была дочь, юная и красивая Вингэут, которой гордилась вся приморская Тундра. Умка оставил молодого Кэйгына у друга, чтобы он посватался и  оставался там до женитьбы, а сам снова домой вернулся.

Никогда не работал Кэйгын так старательно, как ныне, ведь никогда он не ожидал он такой награды. Он полюбил Вингэут, и все его мысли и мечты были только о ней. Однажды  он поймал красавицу,  по обычаю,  в темном углу:

– Долго ли ты будешь мучить меня, о Вингэут? Смягчится ли когда-нибудь твое сердце? – спросил он, горячо сжимая ей руку.

Гордо засмеялась красавица и сказала ему вежливо, но непоколебимо:

– Ступай домой, Кэйгын, не работай напрасно на моего отца: я никогда не стану женой слепого. Ведь он не может станцевать танец моржа[5]. Ведь он не может быстро бегать, не может каюрить[6]. Во время русских праздников  никогда он не получит награды – ни примуса, ни будильника с музыкой… Ступай домой, Кэйгын, не трать напрасно силы и время, ты ведь не можешь станцевать танец моржа.

 

6.

 

Я встретил Умку и его слепого сына в ноябре 1929 года возле залива Святого Лаврентия, что у Берингова пролива, на обратном пути после их неудачного сватовства. Они прибыли  на Чукотскую культбазу[7], где я жил в то время, чтобы покормить  своих собак, немного отдохнуть у нас, и кое-что купить в местной фактории (государственном магазине). Там мы познакомились. Кэйгын плохо говорил по-русски, я почти не понимал чукотский язык. Умка, отлично зная русский, был нашим переводчиком. Мы долго говорили о Тундре, о чаучах и их жизни вместе и среди оленей и собак.

Но вот Кэйгын оживился:

– А скажи-ка мне, как живут слепые там, в Москве?

Я охотно рассказал:

– Там слепец подружился с разными машинами, которые во много раз больше, сильнее его самого.  Каждая из этих машин может в один миг оторвать палец, изувечить руку, раздробить ногу – может захватить, утащить, свернуть и  скрутить целого человека и сделать из него кашу. И несмотря на все это, машины – прекрасные друзья человека, Каждая из них работает за сто, за тысячу человек с их ножами, топорами, зубилами, молотами, сверлами, шилами, работает за них  лучше, быстрее и дольше, чем самый искусный человек-рабочий, а такой машиной очень часто может управлять один человек, и московские слепые подружились с машинами, и мало-помалу начинают управлять ими.

Кэйгын забыл свою печаль, воодушевился:

– Но зачем все это?

Я объясняю.  Кэйгын снова задумывается.

– Но скажи мне… – он колеблется, запинается, – скажи Кэйгыну… – Снова долгая пауза. Он понижает голос до шепота:

– Скажи, а московские слепцы умеют танцевать танец моржа?

От этого вопроса я чуть было не расхохотался, но вспомнил, что чукча никогда не простит смеха над собой, и вполне серьезно ответил:

– Там, в Москве, не нужен танец моржа. Девушки у нас выходят замуж  за того, кто умеет и может работать, а не танцевать. Однако я уверен, что если бы моим московским товарищам нужно было научиться танцу моржа, они, несомненно, его бы изучили…

– И танцевали бы? – сомневаясь, спрашивал Кэйгын

– В этом я совершенно уверен! – без колебаний ответил я.

Кэйгын улыбнулся. Возможно, это была первая улыбка на его лице после разговора с красавицей Вингэут.

Умка обрадовался. Хлопнул меня по плечу:

– Ты хорошо сказал, московский брат, и я тебя уверяю, что  Кэйгын тоже станцует танец моржа. Я сам обучу его, еще я научу его бегать так же быстро, как и любой юноша-чауча, научу его каюрить так же хорошо, как всякий тундровик, нет, все это он сделает лучше других! Он смастерит себе нарту, легкую, как крыло чайки, а я выберу для него самых быстрых бегунов из моего оленьего стада. Во время русского праздника в Уэлене мы возьмем с ним примус и будильник с музыкой. Да, тот, кому предопределено жить, должен знать танец моржа.

Кэйгын засмеялся. И я тоже.

 

 

//Esperanta Ligilo, №№ 5-8, 1933

Ligilo por vidantoj, № 14 (1934)

 

 

© Пер. с эсперанто Юлии Патлань, декабрь 2005 г.

 

 

Внимание! При перепечатке и цитировании ссылка на наш сайт и согласование с модераторами обязательны!

Пишите нам: eroshenko_vj@inbox.ru

 

Estu atentaj!

Oni povas uzi materialojn de tiu chi ttt-ejo,

nur se oni ricevas permeson de la moderatoroj

kaj nepre indikas rektan ligon al la ret-pagho.

Skribu al ni: eroshenko_vj@inbox.ru

  

 

All of the articles you can reprint free of charge.

Reference is necessary.

Mail to: eroshenko_vj@inbox.ru

 

 



[1] Чукчи считают до пяти, а после продолжают пять-один, пять-два и т.д., самое большое число – «клитку-клитку» - двадцать раз по двадцать. Все свыше этого – таузенд, слово, очевидно, заимствованное из английского, означающее безграничное, неисчислимое количество. (Автор).

[2] Яранга – шалашеобразная постройка чукчей и эскимосов, сделанная из тонких жердей и покрытая шкурами тюленей и моржей.

[3] Полог – ящикоподобная комната внутри яранги, сделанная из шкур оленей, медведей и т.д. (Автор)

[4] Кочевые оленные чукчи. – Прим. пер.

[5] Танец северных народов, в котором представляется жизнь моржа. (Автор).

[6] Каюрить  – управлять собачьей или оленьей упряжкой. (Автор).

[7] Чукотская культбаза у залива Лаврентия была построена Советским правительством в 1925-1926 гг. Там были магазины, больница, ветлечебница, школа  (Автор).



Hosted by uCoz