Василий Ерошенко

 

Странный кот

 

Я хочу позабыть тот день, всегда хочу, всегда пытаюсь позабыть его, но увы…

Это был зимний день, холодный и печальный, но в моем сердце было еще холоднее, моя душа была еще печальней, – конечно, нет аппаратов ни для измерения холода человеческого сердца, ни печали человеческой души.

Я всегда думал, нет, точнее, я всегда старался совсем не думать. В огне хибати[1] догорали, казалось, обрывки дорогих надежд, остатки прекрасных грез, которым никогда не осуществиться.

И вот, совсем неожиданно, – неведомо откуда, – прыгает ко мне на колени наш кот Тора-тян[2]. Всеми четырьмя лапами он с силой охватывает мои колени и дрожит всем телом.

«Что случилось с тобою? Отчего ты дрожишь?» – думал я.

И словно в ответ моей мысли Тора-тян заговорил, вначале неясно, почти неслышно, но мало-помалу ясней и яснее, слышней и слышнее:

«Бот-тян[3] мой дорогой, мой любимый, лишь ты меня любишь, лишь ты и ласкаешь…» – он хотел еще что-то сказать, но его голос прервался.

Я со скукой вновь подумал: «А, снова сон! Неужели недостаточно снов у меня уже было? Да, более чем достаточно! Я ими совсем утомлен. Но и реальностей у меня слишком много, из-за них я совсем задыхаюсь».

И я продолжал сидеть неподвижно и молчал.

Кот вновь заговорил:

«Бот-тян, я совсем погиб! Я разуверился во всем и во всех…»

«Ты разуверился во всем и во всех? А я? Разве я уж давно не разуверен во всем и во всех? И вот, я молчу, не кричу всем об этом, а ты: «Я разуверился, я совсем погиб!» – я хотел ему это высказать, но не сказал; пожалел его и промолчал.

Он продолжал:

«Хозяин, повар и горничная – все называют меня теперь «котом-лодырем», ведь я больше не ловлю мышей. Но, Бот-тян, не из лени я больше их не ловлю, я больше не могу это делать, я больше не в силах их умерщвлять. Не думай, что мои когти затупились, что в зубах не хватает силы. Нет, совсем нет, когти еще очень остры, и силы хватит зубам, но здесь, – он ударил себя в грудь, – здесь у меня нет больше храбрости, нет больше решимости умерщвлять мышей. А мыши, с тех пор, как я перестал их ловить, разрывают мешки с зерном, грызут хлеб, тащат прочь все, что им попадется, из хлебных амбаров, подполов и кухни. Нет никакого средства от них.  Но в эти дни они начали грызть даже книги вашего славного Кропоткина, что хозяин, твой отец, так заботливо прячет от всех[4]. Твой отец, повар и горничная кричат в один голос: «Мыши нас грабят, мыши все раскрадут». Но, Бот-тян, мыши ведь гибнут от голода, нет ведь у них никакого другого средства жить, кроме как воровать; пойми, они ведь голодны!»

Он пришел в возбуждение, и чтобы сделать мое понимание более ясным, вонзил когти в мои колени.

«Перестань, я прошу! А, глупый зверь! Неужели ты не находишь ничего поважнее для раздумий? Там и здесь миллионы людей мрут от голода, и, вот видишь, мы здесь вполне спокойны! Оставь их умирать! Разве это наше дело? И ты теперь подымаешь тревогу отчего же? Мыши мрут с голоду, те мыши, что разносят всюду самую опасную заразу, они умирают… Ну, слава Богам! Если все они вымрут навсегда, возблагодарим провиденье. Не хочешь ли ты дать им теперь хлеба, чтобы спасти, признавайся же, глупый зверь!»

Я хотел его с силой стряхнуть, но оставил лежать спокойно; и мне тоже недоставало сил. Тора-тян продолжил:

«Так как я не охочусь больше на мышей, хозяин приказал, чтоб не давали мне больше пищи; ты это ведь хорошо знаешь. И вот я голодаю, всегда голодаю, и когда, не в силах больше вытерпеть голод, я что-то съедаю на кухне, все кричат: «Вот кот-вор, бей его!» Бот-тян, если бы ты иногда не давал бы мне тайком чего-то поесть, я уж давно был бы мертв. Бот-тян, я всегда голоден, но все же у меня не хватает смелости стать вполне вором, ха, со мной покончено! Твой отец, повар и горничная думают, что если они оставят меня без пищи, я скоро вновь начну охоту на мышей, но они ошибаются, этого никогда больше не будет, ведь у меня нет больше в сердце самой необходимой энергии, чтобы умерщвлять мышей. Ха, со мной покончено! Я странный кот. Будь я человеком, ты, наверно, назвал бы меня странным».

«Да, тебе в лицо из вежливости, может быть, называли бы тебя «странным», но за глаза, конечно, называли бы «идиотом», «дегенератом» или еще того хуже».

Я хотел это сказать ему, но не сказал ничего; я ощутил жалость к нему.

Он продолжал:

«Однажды я засел в зерновом амбаре, чтобы дождаться мышей. Я знал, что они придут красть зерно. И они пришли, но не боязливо, не как вор, они пришли с храбростью отчаянья, пришли неисчислимыми толпами, и все кричали в один голос: «Хлеба, хлеба нам! Мы мрем с голоду!» Бот-тян, ты только представь, – все в один голос, дико, ужасно, словно буря. Я начал работу. Я не знал, сколько тысяч, сколько миллионов я их умертвил, но чем больше я их умертвлял, тем более многочисленными они становились, – белые и черные, желтые и красные, огромные и малые, старики и новорожденные, самцы и самки, – и все в один голос, как священный девиз, как колдовскую клятву, как вселенское проклятие орали: «Хлеба нам, хлеба! Мы мрем с голоду!» И казалось, их толпы бесконечны. О, пойми, Бот-тян, казалось, не только мыши, что жили и голодали на нашей многострадальной планете  с самого начала этого мира, но также и те, что еще не родились, а будут иметь несчастье родиться, голодать и умереть с голоду до скончанья нашей вселенной, собираются вместе в бесчисленных голодных толпах и идут ко мне через дверь, окна и стены, сквозь пол и потолок, идут, постоянно крича: «Хлеба, хлеба нам!»… Слушая их крики, я заметил – нечто странное случилось со мною: в ужасном крике мышей я внезапно начал различать мяуканье кошек. Невероятно быстро оно усилилось и вот перешло в ужасный, бешеный вопль. Бот-тян, и коты тоже кричали: «Хлеба, хлеба нам! Мы мрем с голоду!» Они кричали еще более дико, еще более яростно. В их крике скоро почти утонул даже вопль голодающих мышей… Я одурел от ужаса. Почти потеряв сознанье, я бежал прочь оттуда. Как я смог бежать, я совсем не помню, но я хорошо помню, что, убегая, я понял – все кончено. Я спрятался в темном углу под крышей. Сейчас я не знаю, сколько дней, сколько месяцев я сидел там, дрожащий, пытаясь забыть, пытаясь не слышать ужасного: «хлеба, хлеба нам!». И вот тогда, в том темном углу под крышей, я впервые начал понимать, что мыши – мои братья, которых я должен жалеть и любить. И с тех пор я больше не могу их ловить. Бот-тян, как я мог бы их умерщвлять после этого вопиющего ужаса, после того темного угла там, под крышей? – И теперь, когда, голодая многие дни, я украдкой брожу по кухням и подполам, когда я должен жить твоим подаяньем, я понял наиболее ясно, что мыши и я – одно неделимое целое. Теперь все мои товарищи, даже самые любимые друзья сторонятся меня, называя «странным котом». И это еще не все. Хозяин, повар и горничная вчера вдруг выдумали, что я взбесился, и твой отец приказал, чтобы меня тут же повесили или убили палкой! Бот-тян,  я боюсь умирать  на виселице, я боюсь быть убитым палкой! Бот-тян, ты один любишь меня, один жалеешь. Заведи себе морфий, Бот-тян, и позволь мне спокойно уснуть навсегда на твоих коленях. Бот-тян, мой дорогой, любимый!»

Он снова в возбуждении вонзил когти глубоко в мои колени.

«Перестань! Ведь больно!» – вскрикнул я и очнулся.

На моих коленях лежал Тора-тян и дрожал всем телом. Огонь в хибати совсем догорел и вместе с ним догорели обрывки дорогих надежд, остатки прекрасных грез, которым никогда не осуществиться. Все обратилось в пепел, холодный и серый.

Полуосознанно я изредка гладил моего любимца и думал: «Какие странные сны снятся в эти холодные, печальные дни».

Именно в это самое время отец, идя как можно осторожней, на цыпочках вошел в комнату. Думая, что я его не должен заметить, он подкрался ко мне сзади, и вот, прыгнув на меня, словно тигр на свою добычу, он в один миг накрыл кота большим мешком.

«Вот, хитрый скот, наконец ты у меня!» – закричал он во весь голос, потрясая триумфально мешком, откуда слышалось беспомощное, сдавленное мяуканье Тора-тяна.

И я тоже подскочил от неожиданности.

«Отец, что это все означает?» – спросил я, запинаясь.

«Разве ты еще не знаешь, что эта скотина безумна? Удивительное дело, что он в тебя не вцепился. Вчера я отвел его к ветеринару; тот, тщательно обследовав его, сказал: «Ваш кот бешеный, скорее убейте его!»… Ну, естественно, я сразу же хотел его повесить, но хитрый черт тут же обо всем догадался, выскользнул из рук и прочь. Мы хотели его поймать, но нет! Сам дьявол никогда его не поймал бы. Ну, бешеный, одним словом. Всю ночь я боялся даже спать: разве невозможно для этого хитрого черта закрасться в комнату и искусать нас? Однако удивительно, что он тебя не укусил».

Отец говорил быстро и сердито; в мешке беспомощно возился Тора-тян.

«Отец, разве вы не чувствуете никакой жалости?»

«К кому? К бешеному коту?»

«Отец, верните его мне!»

«Ты совсем сдурел?»

«Не нужно вешать, не нужно убивать палкой. Я достану себе морфий и спокойно усыплю его на моих коленях».

Отец быстро, пронзительно оглядел меня. «А ты уже не укушен ли им?» – спросил он со странным беспокойством, но уже в следующее мгновенье он дьявольски засмеялся: «Идиоты, выродки! Интернационалисты ненавистные, космополиты презренные, гомаранисты[5] проклятые, уже бешеных котов начали баловать! Ну, много пользы увидит от вас человечество, недоноски!..»

Бросив мне в лицо эти слова, он пошел прочь.

«Отец, я прошу, умоляю!»

«Прочь, идиот, убью!»

Я схватил мешок:

«Подождите, не нужно палкой убивать, не нужно вешать: я сам морфий себе достану…»

«Прочь, выродок!» – он обернулся ко мне и своим кулачищем изо всех своих сил ударил меня в  лицо. – «Вот, получай, интернационалист проклятый!» – И вышел прочь.

Полубессознательно я уселся на пол, машинально вытирая кровь, текущую из носа и зубов. И вот, в тот самый миг, но уже не во сне, но в самой явной яви, я услышал голос Тора-тяна, ясно и различимо зовущего меня:

«Бот-тян, Бот-тян, спаси меня, меня убьют палкой!».

«Что это? Что это?»

Я сжал голову. Но к голосу кота стали присединяться все новые голоса котов и голодных мышей, и спустя несколько минут я совсем оглох от ужасающего хора:

«Бот-тян, помоги нам, нас морят голодом! Бот-тян, спаси нас, нас убивают палками! Бот-тян, Бот-тян!»

Я заткнул уши пальцами, но звуки, казалось, проникали всюду, даже в самую маленькую клеточку моего тела. И мне тоже показалось, что мыши и коты, что жили когда-то, живут и будут жить в этом мире от его начала до его конца, собрались в одну бесчисленную, страдающую толпу и кричат в диком ужасе:

«Бот-тян, помоги нам! Спаси нас, Бот-тян!»

Все закружилось, завертелось в бешеном урагане, под аккомпанемент ужасного хора, и начало падать в какую-то черную, бездонную пропасть, в какой-то кроваво-красный, бездонный хаос. Я больше ничего не понимал, ничего не сознавал, но вот, проникая сквозь эту черно-кроваво-красную, вихрем кружащуюся, громом кричащую бездну, одна молнией сияющая мысль осветила мозг: в один миг я ясно понял, что  сошел с ума. Мыши и коты заорали еще громче: «Бот-тян, помоги нам! Бот-тян, спаси нас! Бот-тян, Бот-тян!»

«Нэй-сан, Нэй-сан[6], иди скорее сюда!» – позвал я в ужасе горничную. Она, открыв дверь, быстро спросила с беспокойством:

«Что вы хотите, Бот-тян?»

«Нэй-сан, иди сюда!»

Служанка, в полном замешательстве, сделала несколько шагов вперед:

«Бот-тян, что произошло с вами?»

«Подойди поближе!»

Она присела совсем рядом со мной.

«Чего хочет Бот-тян?»

«Ты ничего не слышишь?»

«Ничего».

«Разве ты не слышишь криков голодных мышей, криков котов, которых убивают палками?»

«Криков мышей? Криков котов?»

«Ну да, послушай! Теперь слышишь?»

«Только фабрики шумят да где-то, совсем вдалеке, поют патриотическую песню наши бравые солдаты».

«Нет-нет, не это! Я совсем не об этом говорю, не это я хотел спросить».

И склонившись к ее уху, я прошептал: «Нэй-сан, купи для меня морфий!»

Она изумленно вскочила:

«Бот-тян, что с вами случилось? Зачем вы хотите морфий?»

«Посмотри, Нэй-сан, я дегенерат, идиот, гомаранист проклятый, я схожу с ума, Нэй-сан!»

Она побледнела, ее губы задрожали и послышался стук ее зубов.

«Что вы говорите? О чем вы говорите, Бот-тян?»

«Я думаю, что и мыши, и коты, и вы, горничные, – вы все мои братья и сестры, которых я должен жалеть и любить. Я это не только думаю, но и ощущаю, ощущаю всем моим существом.  Мы все – неделимое целое, – мыши, и коты, и вы, горничные…»

И вдруг она вскочила, и вдруг закричала диким, сиплым, совсем нечеловеческим голосом, с невыразимым ужасом в глазах:

«Помогите, помогите! Скорее сюда! Бот-тян укушен нашим бешеным котом!..» –

Я хочу позабыть об этом дне, всегда хочу, всегда пытаюсь, но увы! Напрасно!...

 

© Пер. с эсперанто Юлии Патлань, декабрь 2006 г.

 

 

Внимание! При перепечатке и цитировании ссылка на наш сайт и согласование с модераторами обязательны! Пишите нам: eroshenko_vj@inbox.ru

Estu atentaj!

Oni povas uzi materialojn de tiu chi ttt-ejo,

nur se oni ricevas permeson de la moderatoroj

kaj nepre indikas rektan ligon al la ret-pagho.

Skribu al ni:  eroshenko_vj@inbox.ru

 

All of the articles you can reprint free of charge.

Reference is necessary.

Mail to: eroshenko_vj@inbox.ru

 



[1] Традиционный японский обогреватель на угле. – Здесь  и далее прим. пер.

[2] Тигренок (яп.), традиционное имя для котов в Японии.

[3] Молодой хозяин, благородный юноша (яп).

[4] Здесь намек на произведение П.А. Кропоткина «Хлеб и воля», в японском переводе – «Завоевание хлеба», которое тайно читалось в те годы революционно настроенной интеллигенцией и студенчеством, как и другие произведения выдающегося теоретика анархизма.

[5] Последователи гомаранизма – учения создателя эсперанто Людвига Заменгофа о всечеловеческом братстве и человечестве как единой семье.

[6] Нэй-сан – старшая сестра, традиционное в Японии обращение к горничным, официанткам и т.д.



Hosted by uCoz