Василий Ерошенко

 

ШАХМАТНАЯ ЗАДАЧА В  ТРИ ХОДА

Третье эссе из чукотской жизни

 

 

Предисловие автора

 

  Это эссе я написал специально для нашего «Esperanta ligilo»[1] и посвящаю его моим друзьям-эсперантистам с Дальнего Востока. Оно было написано уже в июне 1934 года, но я потерял рукопись во время поездки в Туркмению в том же году. Сейчас во время отпуска (1938 г.) я попытался написать его заново, и вот результат. По стилю и, возможно, эмоциям оно уже иное, однако факты и  дух остались неизменны.

 

1.   КАКУМЭ

 

Чем больше разрастаются наши огромные города, центры цивилизации, тем больше умаляется человек, тем скорее становится он обыденным и пошлым, мелким и жалким, наконец, он делается просто микробом, незначительной бациллой, чья жизнь и смерть никого больше не интересует. И важен тогда не сам человек, а его капитал, не его голова, а его карман, не  его сердце, а его золото.

Совсем иначе в арктической области северо-восточной Азии, в Тундре чукчей. Этот полярный двенадцатитысячный народец разделен на группы из нескольких человек, живущие на многих тысячах километров тундры, часто на расстоянии  в сотни миль друг от друга. Там они учатся любить самого человека, точно оценивать его жизнь, чтить его свободу. Чукча умеет интересоваться своим соседом: близким или дальним, соплеменником или чужестранцем. Он стремится знать каждого человека в тундре; он горд знанием всего о каждом и старается помочь любому во всем добром и честном.

Я приехал на Чукотскую культбазу у залива Лаврентия возле Берингова пролива в конце июля 1929 года. Там я провел несколько очень тоскливых месяцев моей безусловно богатой приключениями жизни…

Когда я еще был за многие сотни миль от базы, там уже знали о моем прибытии. Чукчи рассказывали жителям базы, что удивительный слепец едет на Север навестить своего брата, ветеринара базы, который уже давно, позабыв все и вся,  забрел в самые непроходимые уголки тундры, чтобы изучать там жизнь чукотских оленей. Чукчи сочли своим священным долгом сообщить ветеринару о приезде его слепого брата, и сделали это много быстрее всех радиостанций Севера. Чукчи рассказывали воодушевленно, что слепой играет в шахматы и чемпион корабля, на котором плывет; что он посетил много стран, но любит лишь одну неведомую им страну Эсперантиду; что он знает несколько языков, даже «американский», но предпочитает всем им международный язык эсперанто; познакомился со многими народами, но больше всего любит чукотский. Они таинственно сообщали, что слепой когда-то играл на многих инструментах, но теперь ни на чем не играет, потому что…; когда-то пел собственные песни, но теперь не поет больше, потому что…; когда-то он часто смеялся, но теперь даже улыбается редко, потому что… И заработала фантазия Тундры.

Прибыв на базу, я тотчас попросил одного из сотрудников брата ознакомить меня подробно с планом базы, показать мне все пути и тропинки к морю и в тундру, к холмам и озерам. И вечером я прошелся уже в одиночку со своей тростью всюду по базе. Это, казалось, превзошло все ожидания чукчей; в полном замешательстве они лишь повторяли: «Какумэ, какумэ!» (Великое диво, чудо!). И Какумэ стало моим именем в Тундре.

 

2.   ЛИГИ-ОРАВИЛЛИ

 

Немногие чукчи жили на самой базе или вблизи, но они часто приезжали сюда, то в больницу, то купить или продать что-то в фактории (магазине базы), то определить детей в школу или что-то привезти им из далекого дома. Ведь ребенок – это кумир Тундры, вокруг которого сосредоточена вся ее жизнь. Часто чукчи появлялись на базе просто развлечься, освежиться и увидеть чужестранцев, невиданных в Тундре.

Боязливые, как оленята, и любопытные, как полярные лисицы, они обычно бродили стайкой по нашим общим и личным комнатам, всем и всеми интересуясь, ничего не пропуская без осмотра, ничто незамеченным не оставляя. Скромные и вежливые, они прилежно изучали на наших стенах все портреты, картины и фото, осторожно исследовали безделушки и украшения на наших комодах или туалетных столиках, тщательно проверяли все ящики, шкафы и чемоданы, с удивлением заглядывая во все закоулки и критически ощупывая все вещи. Бесшумно и спокойно они всему изумлялись, никому не завидуя; многим восторгались, но ничего не просили. На кражи во время этих коллективных осмотров никто никогда не пожаловался; чукчи оказались абсолютно честны. В общей столовой базы они становились против нас и пристально глядя нам в рот, внимательно наблюдали, что, как и сколько съел или выпил каждый из нас. И Тундра зачастую знала о каждом из нас такие подробности, о которых мы сами даже не подозревали;  будучи юмористами, чукчи простодушно передразнивали все, что находили смешным в нас.

Жителей базы приводили в неистовство эти нашествия туземцев, но начальник базы, человек удивительно великодушный, просил всех быть снисходительными, терпеливыми и сдержанными, и мы всё сносили. Только наш доктор и аптекарь, европейски воспитанная личность, всегда скандалил и в открытую требовал, чтобы туземцы были выдворены и не совали свой тундровый нос в частную жизнь европейцев. Он был коммунистом и стремился к политической карьере, оттого говорил всегда с большим апломбом и громче, чем было необходимо. Я не хочу упоминать его национальность, чтобы не возбуждать предрассудков против какого-либо народа, тем более что такой тип встречается  всюду в европейски-воспитанных, капиталистически-цивилизованных сферах. Карикатуристы Тундры рисовали его в виде флакона с аптечной наклейкой: «Аммиак». А при его появлении все делали вид, что чихают. Доктор неистовствовал.

Во время таких туземных нашествий я познакомился с Нэрултэнгом, храбрым девятнадцатилетним юношей. Он свободно говорил по-русски, всегда шутил и много смеялся. Его местный русский выговор делал шутки вдвойне смешными. Однажды он спросил меня, знаю ли я, как чукчи сами себя именуют. У меня не было никакого понятия об этом.

– Так знай: мы называем себя Лиги-Оравилли, что значит настоящие люди. Остальные  национальности мы зовем  их именами  или просто «люди».

Услышав это претенциозное имя полярного народца, я расхохотался, как от самой лучшей остроты Тундры, но Нэрултэнг, видя как я смеюсь, даже хохочу, очень огорчился:

– Разве на самом деле мы не настоящие люди? – сказал он и тихо добавил: – До сих пор мы никогда не сомневались, что мы Лиги-Оравилли.

Я был восхищен. Мы подружились.

Нэрултэнг мог довольно сносно читать по-русски и попросил дать ему какую-то хорошую книгу. Случайно я дал ему рассказы о Крайнем Севере Джека Лондона, и с тех пор, после каждого прочитанного рассказа, он приходил, чтобы спросить меня, все ли правда, что написано в этой книге. И я всегда отвечал, что Джек Лондон – всемирно известный писатель, следовательно, ему можно верить. Однако кровожадных типов и ужасных сцен крайнего американского Севера совершенно нет на нашем Крайнем Севере, и они произвели на юношу невообразимое впечатление. Он перестал шутить и больше не смеялся. Как раз в то время я был занят своими личными печалями и не заметил психологического состояния друга из Тундры.

 

 

3.   ЕВРОПЕЙСКИ ВОСПИТАННЫЙ ЧЕЛОВЕК

 

Однажды агитотдел базы пригласил гостей-туземцев провести часок в нашем клубе и посмотреть кинофильм. Европейски воспитанный доктор играл на скрипке, а я аккомпанировал ему на гитаре. Это был наш обычный вклад в развлечения на собраниях обитателей бызы.

Мой юный друг сидел рядом; его рука лежала у меня на колене, голова прижималась к моему плечу. Он был угрюмо молчалив.

Я начал агитацию:

– Мир разделен на два враждебных лагеря, объявивших друг другу беспощадную и жесточайшую войну, непрестанную войну не на жизнь, а на смерть. Каждый из нас, даже в самой дальней тундре, может стать в любой миг невинной жертвой этой ненасытной огромной ненависти. Потому сейчас каждый должен осознать как можно яснее, на чьей стороне он стоит.

Начался фильм. Сперва показали несколько эпизодов из мировой войны, а затем из сражений русской гражданской. Мы играли всевозможные марши и известные военные песни русской революции. Рука юноши дрожала все сильнее и сильнее, будто в лихорадке. Вот на экране появились бесчисленные ряды Красной Армии, идущие в атаку на последний, наприступный бастион контрреволюции. Белые бомбят их с аэропланов, обстреливают с моря из орудий флота альянса, отовсюду поливают смертоносным ливнем. Тысячи красных падают, но их сменяют другие тысячи, десятки тысяч, и они идут все вперед, все приближаясь и приближаясь. Вот вдали показалась красная конница. Новый ливень пуль, бомб и гранат.

Восторженное «ура» жителей базы потрясло зал. Мы заиграли «Марш Буденного» (знаменитого кавалерийского генерала). В этот миг юноша внезапно вскочил, он дрожал. Схватив мою руку, он закричал, как в припадке падучей:

– Невозможно! Невозможно!

От нежданного толчка я уронил гитару на пол. Как можно ласковей я постарался  снова усадить юношу на лавку:

– Все возможно в нашем мире, у нас все возможно! Успокойся!

Слышно было, как доктор скрежетнул зубами.

На экране красные уже взяли неприступную крепость; вот они колют штыками перепуганных белых. Аэропланы быстро исчезают, корабли альянса в панике бегут прочь.

– Музыку! Музыку! – кричали возбужденные базовцы, а чукчи молчали. Я пытался как-то настроить гитару.

Уткнувшись лицом в мое плечо, парень  судорожно рыдал:

– Я не верю, не хочу в это поверить!

Мое серце нестерпимо разболелось.

– Выгони прочь этого идиота! – по-змеиному прошипел доктор. – Отчего ты возишься с этим моржонком, как с ребенком? И он прибавил такую непристойность, что я покраснел до ушей.

– Заткнись, европейски воспитанная обезьяна! – закричал я, дрожа от негодования.

На экране же в разгроме белых теперь участвовала и конница. Головы, руки, ноги мелькали в красном воздухе; во все стороны брызгал человеческий мозг, потоком лилась кровь.

– Музыку, музыку! Почему не играет музыка? – неистовствовали базовцы. Подавленно молчали гости-туземцы. Проклятая гитара не желала настраиваться. Юноша рыдал – мое сердце болело все сильнее.

– Прочь отсюда, проклятый медвежонок, – ужасающе зашипел доктор и сильно ударил юношу по голове смычком.

– Не тронь его, чертова обезьяна! – закричал я, и смычок полетел через весь зал. Скрежеща зубами, он схватил меня за горло.

– Убери руки от Какумэ! – раздался одновременно десяток голосов. Они принадлежали туземцам.

Кто-то оторвал его руку от моего горла. Я взмахнул гитарой, чтобы разбить ее о голову обидчика, но повариха базы перехватила ее:

– Пожалейте гитару, Какумэ! Мы ведь не сможем купить другую в Тундре.

Белые в фильме бежали. Экран заполонили красные триумфальные знамена.

– Музыку, музыку! – неистовствовали присутствующие. – Что там делают музыканты?

Вновь мы заиграли марш Буденного:

 

Высоко в небе  ясном вьётся алый стяг…

 

Возбужденный хор базовцев подхватил песню:

 

Мы мчимся на конях туда, где виден враг…

 

Теперь никто больше не слышал, что гитара расстроена, что скрипка звучит очень жалко, так как скрипач стонал от боли в руке. Склонившись к моему уху, доктор свирепо шипел, извергая на меня поток бешеной слюны:

– Обо всем этом мы поговорим с тобой на партячейке (организация коммунистов). Я отомщу тебе за все. Я тебя уничтожу, я сотру тебя в порошок! Я тебя сожру, проглочу со всем твоим дерьмом!

Звонкая пощечина прервала его шипение. Он взвыл. Фильм окончился. Включили свет.

 

 

4.   РОКОВАЯ МУДРОСТЬ

 

После показа фильма начальник базы обратился к гостям из Тундры:

– В этот зимний сезон культбаза намерена послать в Тундру, в ваши поселки и селения наши кинофильмы, чтобы тем самым помочь вам расширить умственный кругозор и хоть немного повысить ваш культурный уровень. Но мы совсем не знаем еще будущих зрителей Тундры и не знаем, что нравится и что не нравится им. Что показывать? Что не показывать жителям Тундры? Сегодня мы дали пробный показ, и очень хотели бы слышать ваше откровенное мнение о только что виденном фильме. Это во многом поможет нам при выборе репертуара для Тундры.

После долгого молчания заговорил седобородый старик-туземец, пользующийся уважением в Тундре:

– Наверное, вы, европейцы, мудры, очень мудрые, много мудрее нас: вы ведь изобрели охотничье ружье, моторную лодку, примус и швейную машину, граммафон и другие предметы, очень полезные даже для нас в Тундре. Вы изобрели еще пароход, аэроплан, автомобиль, электрический свет, телефон, телеграф, радио, кинофильмы и многие другие чудеса, имен которых мы никогда не услышим в наших ярангах. Все это отличная вещь, за все это благодарит вас и восхищается Тундра. Но одновременно вы выдумали и многое, слишком многое, чтобы убивать человека. Одна из этих ужасных машин для человекоубийства, которую вы только что показали нам, может за несколько минут уничтожить весь наш народ, всех жителей Тундры. Разве мы можем восхищаться этим? Вправе ли мы называть это мудрым? Но вы, кажется, гордитесь этим. Если это мудрость, то это роковая мудрость, которая ведет вас к вашей погибели, а может, и нашей тоже. Итак, по нашему разумению вы глупы, очень глупые, гораздо глупее нас; вы фатально глупы. – Давным-давно, когда мы были еще дикарями, следовательно, глупыми, мы также умели убивать друг друга, то из-за родовых или стойбищных, то из-за семейных или даже личных мотивов. Но те времена уже давно миновали, и ныне вы никогда не слышите об каких-то человекоубийствах среди нас по тем или иным причинам. Так, предположим, мы глупее, много глупее вас, но наша глупость не роковая, значит, мы действительно умны, много умнее, чем вы. Показывайте нам в ваших кинофильмах мудрость, и никогда не показывайте своей глупости, и Тундра полюбит ваши фильмы и благословит вас.

Старик умолк. Аборигены громко выражали ему свое одобрение, европейцы сконфужено молчали, только я аплодировал и кричал:

            Брависсимо, Лиги-Оравилли!

Ответить и развеять впечатление от речи оратора Тундры поручили доктору, европейски воспитанному человеку. Он сказал:

     Ваше тундровое общество – общество примитивного коммунизма. От вашего коммунизма человечество через непрерывные классовые битвы, которые всегда знаменовали прогресс,  совершило свой гиганский цикл и с культурными достижениями тысячелетий ныне возвращается снова к коммунизму. Но наш нынешний коммунизм не является вашим. Наш основан на научном фундаменте, снабжен всесторонне теоретическими и практическими знаниями, вооружен многолетним военным опытом. Общество тундры теперь тоже должно начать классовую борьбу против своих эксплуататоров.

     У нас таких нет! – закричали чукчи.

     Нет, они у вас есть. Например, владельцы вельботов[2], разве они не богаче вас?

Тундровики зашумели:

         Мы  пользуемся вельботами сообща, мы охотимся всегда коллективно, и все делим между собой поровну.

         Да-да, – продолжал оратор,  – но хозяин очень часто берет в артель охотников своего двенадцати-тринадцатилетнего сынишку, а после охоты мальчик тоже получает равную часть добычи. Разве это не скрытая форма эксплуатации?

         Во все наши артели мы охотно берем мальчиков, – возразили  и на это жители Тундры.

         Отлично, – согласился профессиональный агитатор, – но однако это – скрытая форма эксплуатации. Мне не нужно говорить о ваших шаманах (жрецы идолопоклонников на Крайнем Севере) и нескольких семьях, у которых есть потомственные привилегии на многих моржовых и тюленьих лежбищах, это-то уж явные паразиты Тундры. Мы слышали даже о каком-то чукотском князе, который, имея некую сомнительную бумажку, когда-то подписанную императрицей Екатериной Второй (Великой), странствует со своей свитой по Тундре и сосет кровь ее народа. Но обо всех этих паразитах должны бы говорить вы сами, не мы; вы должны сорвать маски с ваших эксплуататоров, и вы, конечно, сделали бы это и сражались бы против них, будь вы хоть немного классово сознательными. Чтобы помочь осознать себя классово, мы решили проехать по Тундре, показывая вам с помощью кинофильмов наши классовые битвы и победы, нашу революционную теорию и практику. Отныне я сам попытаюсь отыскать ваших классовых врагов, попытаюсь разоблачить их и уничтожить.

Теперь аплодировали европейцы, а туземцы подавленно молчали. Но кто-то выкрикнул:

– Не поучать, а изучать у них коммунизм вы должны!

Доктор вспыхнул от этой реплики и разразился оскорбительнейшими словами. Я знал, кто бросил реплику, но, конечно, не хотел выдавать сказавшего, поэтому лишь твердил, что фразу сказал не я, хотя она точно выразила мою мысль: не поучать, а учиться у чукчей коммунизму должен ты, европейски воспитанный негодяй.

Чтобы прекратить скандал, начальник базы закрыл собрание. Домой меня провожал Нэрултэнг. Он был мрачен и подавлен.

– Что-то перевернулось в моем сердце и сделало меня другим человеком. Теперь я не смогу радоваться, никогда не смогу больше смеяться. Что-то перевернулось в моем сердце и я почувствовал себя слишком старым, словно прожил тысячелетия, и жизнь уже надоела мне. Что-то перевернулось в моем сердце…

Юноша явно нервничал. Мы расстались.

 

 

5.   ОБЩЕСТВЕННОЕ ПОРИЦАНИЕ

 

В полночь созвали срочное заседание партячейки и  актива. Меня звать пришла повариха.

– Вас обвинят во всех смертных грехах. У Бюро (правление ячейки) уже есть предложение.

Она ведь все знала.

Всю ночь, до раннего утра длилось это собрание. Главным докладчиком был доктор. Он говорил об анти…изме между базовцами, о шовинизме чукчей, о контрреволюционных идеях в Тундре и наконец, о бандитизме на самой базе. Он сказал:

– Этим вечером на меня напали прямо в клубе: оскорбили меня публично, намекая на мою национальность, мне сломали смычок (он показал разломанный смычок); меня ударили по руке (со стоном он поднял руку), и едва не выбили мне зубы.

Чтобы покончить раз и навсегда с этим злом, он предложил выгнать меня из партии и выслать во Владивосток. Он добавил, что бюро в целом поддерживает его предложение. Проголосовали. Кроме членов бюро и доктора, никто не поднял руки.

Секретарь побагровел:

– Бюро серьезно обсудило свое решение, и требует, чтобы каждый сознательный партиец, учитывая важность вопроса…

Снова никто не поднял руки. Создалась невыносимая ситуация. Тогда выступил начальник базы:

– Я предлагаю вынести Какумэ общественное порицание и предупредить его, если…

Европейцы подняли руки за это предложение, туземцы подняли свои против. Число их было одинаково. Снова заговорил секретарь. Он грозился передать дело в парторганизацию района, в областную и даже в центр. Опять поднялись руки «за» и «против»; число их осталось тем же.

Снова замешательство. Чтобы дать большинство членам бюро, я поднял руку, но увидев это, повариха тотчас опустила свою. Неловкость нарастала. Я переменил место и уселся возле моей доброй защитницы. Она упиралась:

– Если вы поднимите руку «за», я подниму свою «против» и дам большинство туземцам.

 

Наутро на стене в столовой был вывешен текст: «Ячейка базы публично объявляет Какумэ свое строжайшее порицание за недисциплинированное поведение во время последнего киносеанса, препятствовавшее и затруднявшее  агиткультурную работу ячейки среди туземцев. Ячейка предупреждает его, что…»

Однако в полдень на стене на том же самом месте вместо общественного порицания уже висела карикатура на скрипача, играющего на скрипке своим длинным языком. Вместо четырех колков виднелись четыре ослиных уха. Повариха уверяла, что на языке она видит национальный флаг доктора и в ушах безошибочно может узнать ослиные уши членов бюро.

Разразился грандиозный скандал. Бюро мобилизовало всех комсомольцев (членов молодежной коммунистической лиги) базы и поручило доктору лично руководить их работой. Была обыскана вся база, допрошены несколько туземцев. Заговорили о контрреволюционной организации в Тундре. Кто-то даже видел список ее членов. В дело вмешалось ГПУ (тайная политическая служба).  Повариха предсказывала массовые аресты среди чукчей. Нэрултэнг совсем исчез, но его младший брат, шестнадцатилетний Таврулкотл, пришел навестить меня спустя два дня после киносеанса. Он хотел что-то рассказать мне, но…

Я настоял.

– Мой брат обезумел. Сейчас он все сидит у моря и печалится, и грустит, и ни с кем не хочет говорить. Но самое главное…

Я потребовал озвучить самое главное.

– Он вышвырнул… твою книгу (Джека Лондона) в море. Возьми за нее все, что угодно, о Какумэ! Шкуру белого медведя, тюленью куртку, беговую нарту (сани).

Я склонился к нему и прошептал на ухо, что я хотел бы за книгу.

 

На следующее утро я немного припозднился на завтрак. Когда я вошел в столовую, меня встретили общим смехом. Думая, что дело в чем-то в моей одежде, я быстро ощупал себя. Смех стал еще громче. Видя мое замешательство, добросердечная кухарка сочувственно зашептала:

– Высоко-высоко, под самым потолком, на недосягаемом месте, висит теперь злополучное публичное порицание, но вы его повесили вверх ногами.

Все смеялись. Начальник базы приказал тотчас убрать порицание, а комиссар ГПУ по-дружески пригласил меня сыграть в шахматы после завтрака.

 

6.   НЕОЖИДАННЫЙ ВЗРЫВ БОМБЫ

 

Вскоре после этого перед обедом я сидел один в комнате  за шахматной доской и думал, как разрешить оригинальную шахматную задачу в три хода, найденную где-то в старом журнале. Когда я почти нашел ключ к ее решению, вдруг послышался страшный взрыв. Земля вздрогнула, дом затрясся, окна застонали на разные голоса. Шахматные короли и ферзи, черные и белые, соскочили с доски и вместе со своим окружением раскатились во все стороны, чтобы спрятаться где-то. Вместе с ними вылетел и ключ. Я прыгнул в угол, чтобы одеться и выбежать наружу. Угол был пуст: ни пальто, ни шапки, ни даже самих вешалок.

Мимо моих окон с криками и шумом мчались базовцы. Снова и снова я ощупывал угол до тех пор, пока не понял, что очутился не в том углу.

Наконец, одевшись, я выбежал из комнаты. На нашей единственной, маленькой улочке я встретил повариху. Она всегда первая знала все новости, и местные, и мировые. У нее, конечно, не было времени разговаривать с каждым на улице, однако для меня, как всегда, она сделала исключение, потому что…

Какой-то чукча бродил бесцельно по берегу моря (ведь это обычное занятие бездельников из Тундры!) и проходил мимо кучи каменного угля, предназначенного для растопки на базе и в первую очередь для ее кухни у столовой. Внезапно он увидел среди кусков угля какой-то блестящий грушевидный предмет. Если бы предмет увидела она, кухарка базы, она, конечно, знала бы, что это такое и что с ним делать, но этот тундровый невежда, о, проклятая глупость! Взяв увесистый камень, он попробовал разбить предмет, чтобы увидеть, что находится внутри. Ну, конечно, произошел взрыв, который мы все только что слышали. Потому что предмет был динамитной бомбой. Она не обратила внимания, что случилось с этим дикарем. Кажется, бомба оторвала ему руку или ногу; или руки и ноги, но это неважно. Как бы ни было, его взяли в больницу и как-то уложили на белую европейскую кровать, но она, конечно, не станет стирать постель после него за ту же плату, потому что ведь всякий знает, что чукчи самый нечистоплотный народ на земном шаре, и они неистерпимо воняют. Они ведь часто моют руки мочой и вычищают ложки и тарелки собственными языками, но и это тоже теперь неважно. Сейчас главное вот что: агенты ГПУ уже изучают дело на месте, но она отлично знает, что корпус – японский, а динамит – американский. Эту бомбу доставил сюда английский пароход, недавно заходивший в наш заливчик; он не хотел исполнить никаких международных церемоний, обязательных в таких случаях для любого корабля, заходящего в чужие воды. Этот грандиозный японо-англо-американский заговор, при несомненном содействии самой Лиги Наций, был нацелен главным образом против ее кухни. Известно, что истопники-чукчи, при своей сказочной рассеянности и лени, швыряют в печь вместе с углем что угодно: моржовые зубы, китовые позвонки, оленьи рога и др., гидра мировой контрреволюции хотела, чтобы бомба попала в кухонную печь и взорвалась как раз во время обеда. Так погибли бы все базовцы и сгорела бы вся база. И даже если бы все не погибли, то непременно погибла бы она, повариха, «соль страны советской»; ведь не напрасно сказал товарищ Ленин, что «лишь кухарки могут хорошо управлять государством», а товарищ Сталин сказал… Она не помнит точно, что сказал товарищ Сталин об управлении кухарок, и у нее нет времени говорить сейчас об этом, так как она должна очень спешить на свою кухню, чтобы просмотреть и там все куски угля, предназначенного для печи. Ведь в наши времена всемирных интриг, конспираций и заговоров она никак не могла довериться местным невеждам, камнем разбивающим бомбы посреди самой базы. Конечно, если бы она управляла базой…

Наполовину смеясь и наполовину в тревоге, я вернулся в свою комнату и, собрав шахматных королей и ферзей с их свитами, попытался снова заняться решением задачи в три хода. И вот странная идея молнией мелькнула в голове: шахматная задача – это задача человеческой жизни, моей собственной жизни. Три хода: рождение, жизнь и смерть. Два первых уже сделаны, каким должен быть третий? Напрасно я старался отогнать эту мысль, она овладевала мною все больше и больше и вскоре воцарилась в уме. Каким должен стать мой третий ход?

Чтобы освободиться от этой навязчивой идеи, я пытался быстро проанализировать шахматную задачу, и, таким образом, решить ее сейчас же. Оставив все правила, я переставлял фигуры на доске, то белого слона, то королеву. Нервозность все возрастала, задача казалась неразрешимой. Я переставляю ладью, коня, черного слона и снова белого. «Ошибка, ошибка! Задача неразрешима!» Я дрожал будто в нервной лихорадке.

И внезапно распахнулась дверь и в мою комнату ворвался Таврулкотл, младший брат моего друга Нэрултэнга. Он плакал, кричал, неистовствовал, все время говоря только по-чукотски. Я почувствовал, что произошло что-то невообразимо ужасное, что-то роковое, непоправимое.

– Говори по-русски! К черту!

Я кричал, размахивая кулаком перед его лицом, но парень, обычно сносно говоривший по-русски, теперь, казалось, забыл все чужие слова.

Наконец я разобрал два слова: «Нэрултэнг… больница…» И тотчас обо всем догадался, понял, и успокоился, одеревенел, окаменел. Будто кто-то повернул в моем сердце какой-то выключатель  и отключил его от жизни! Я успокоился и парень тоже.

Мы пошли в больницу. Дежурная медсестра встала в дверях:

– Доктор приказал никого не допускать в палату больного.

Мы отодвинули ее в сторону, словно она была неживым предметом, и вошли к больному, не говоря ни слова.

Нэрултэнг узнал мои шаги.

– Какумэ, Какумэ, за что меня ослепили?

– Кто, Нэрултэнг, – ужаснулся я, – кто ослепил тебя?

Беззвучно зарыдал туземец.

– Ваши цивилизованные, по-европейски воспитанные люди, выдумавшие такие… эти…

В палату вошел доктор. После киносеанса он со мной не разговаривал.

– Вон отсюда, вон! – бешено заорал он.

Я смутился.

– Прошу прощения… – начал я.

– Никакого прощения! – кричал европейски воспитанный человек.

– Я спрашиваю вас как врача…

Он перебил меня:

– Сегодня я удалил ему оба глаза, завтра я удалю ему нос, руки и возможно ноги.

Он склонился к моему уху:

– Как бы ни было, он выживет, но гарантирую  вам, что никогда больше не нарисует карикатур, не станет совать нос в личную жизь европейца и, конечно, никогда не подымет руку на кого-то из нас.

Я стал неподвижен и безгласен; ужасное подозрение заледенило меня, превратило в статую: мне показалось, что он специально ослепил несчастного, и хладнокровно планирует дальше увечить его.

– Какумэ, Какумэ! – стонал больной. – Не оставляй меня здесь, забери меня прочь, он ведь мстит мне.

Через два-три часа несколько чукчей приехали на оленях в больницу, невзирая на все протесты доктора, забрали  больного и увезли его в материнское лоно чудодейственной Тундры.

 

 

7.   НЕРАЗРЕШИМАЯ ЗАДАЧА

 

Уже много дней я сидел за шахматной доской, пытаясь решить проклятую задачу в три хода. Я предложил решить ее всем шахматистам базы, а начальник базы обещал премировать того, кто решит, двумя бутылками отличного коньяка из своего личного запаса, и несмотря на это, задача всё оставалась нерешенной. Болело  мое сердце, болела голова; навязчивая идея царила в моей жизни. Я не мог больше спать, не мог думать о чем-то другом. Я был болен душой и телом, и уже давно должен был бы обратиться к доктору, но унижаться после всего, что случилось… Тем более, что он нагло хвастал, мол, я непременно приду просить его прощения. Он ждал меня, и наконец я пришел:

– Я не сплю уже много ночей. Я пришел к вам.

– До тех пор, пока вы, – оборвал он меня, – публично не попросите у меня прощения, я не пошевелю и пальцем, чтобы помочь вам, даже если вы будете умирать.

Молча я вернулся домой. В тот же вечер доктор со смехом рассказывал всюду, что я покорился и буду просить у него прощения на общем собрании базы.

Ночью у меня были галлюцинации: шахматные фигуры жаловались мне – белые на интриги и предательство черных; черные на несправедливость и низость белых.

Настал день собрания, и я покорно просил прощения. Европейцы тактично промолчали, возмущенные туземцы поднялись и демонстративно покинули собрание. Выходя, я услышал всхлипывающую у двери повариху.

– Зачем вы так унизились перед этим негодяем?

– Я схожу с ума! Уже пятую неделю не могу уснуть…

Европейски воспитанный человек встретил меня самым оскорбительным смехом.

– Официально у меня нет действенных снотворных, а неофициально… Такие вещи не даются даром даже слепым.

– Чего же вы еще хотите?

Доктор кашлянул.

– Я хочу, во-первых, чтобы вы сказали, кто дал мне пощечину в клубе, во-вторых, кто посоветовал мне не поучать, а учиться коммунизму у наших туземцев. Все это очень важно для партии, а партия для меня, так же как и для вас, прежде всего и превыше всего. Я знаю, что руку сломал мне ваш чукотский дружок, и он за свою дерзость уже лишился глаз, и потерял бы, конечно, и руки, а может, и ноги, если бы его не увезли так нежданно. Другие тоже должны быть наказаны.

На миг я совсем онемел от негодования. Возникла длинная пауза. Наконец, я заговорил, подчеркивая каждое слово:

– Конечно, я признался бы партии во всем, если бы она не имела в своих рядах таких мерзавцев, как вы, но теперь…

Я направился к выходу.

– Остановись! – закричал доктор. – Стой и слушай! Мне не стыдно тебя обругать или сделать тебе любую пакость, потому что ты слеп, и я инстинктивно презираю тебя. Для меня ты ничто, навоз, дерьмо!..

Я зашагал прочь. Он вскочил и побежал за мной. Теперь он нашептывал на ухо:

– Если сделаешь, что я сказал, и еще если отдашь мне решение задачи в три хода, которую ты непременно решишь, я обещаю в тот же вечер оставить шкаф незакрытым, и в нем на верхней полке справа, в дальнем углу, ты найдешь пузырек с необходимой дозой лекарства. Запомни – на верхней полке справа…

Дома меня ждал Таврулкотл с радостной вестью, что его брат совсем выздоровел, возвратился в свою ярангу и хочет видеть меня. И мы отправились. По пути парень жаловался:

– В каждого слепого вселяется келя (злой дух), потому что келя любит темные углы, а всякий слепой – самое темное место в мире… Но в моего брата вселился какой-то разбойный келя; он ненавидит всех людей, клянет своих друзей, бьет меня безжалостно и выгнал родителей из яранги …

Действительно, я нашел стариков сидящими у яранги. Они жалобно стенали и повторяли с плачем какие-то таинственные заклинания против келя и его козней. Перебивая друг друга, они рассказали мне на своем местном «эсперанто», что их сын сразу же почувствовал себя лучше в тундре. Его раны, которые лечил местный шаман старинными способами чукчей и благословенными зельями Тундры, быстро зарубцевались и совсем перестали болеть. Только глаза…  Никто ведь не может вставить новых глаз… Чтобы ничем не намекать на его несчастье, все смеялись, шутили и были веселы. Но в слепого вселился поистине ужасный келя.

Я вошел в ярангу и пробрался в полог – ящикоподобную комнатушку из шкур разных животных.

 

8.   САМАЯ ДРУЖЕСКАЯ УСЛУГА

 

Нэрултэнг встретил меня очень сердечно. Он дружески усадил меня рядом с собой на самую лучшую шкуру в семье по обычаю Тундры, приказал положить перед нами съестное, что было в запасе.  Тесно прислонившись к моим коленям, он доверительно признался:

– Правда, я ругал своих друзей, бил брата, выгнал родителей оттого, что они всё смеются, всё веселятся, потому что… потому что… кто вправе нынче смеяться, если мир разделен на два вражеских лагеря, объявивших один другому беспощадную войну, непримиримую до самой смерти? Кто вправе веселиться теперь, когда каждый из нас даже в самой дальней Тундре, в любой миг может стать безвинной жертвой этой ненасытной ненависти? Но теперь каждый может войти сюда и смеяться, и веселиться, потому что для меня самого уже все решено.

Он замолчал, и я интуитивно понял, что он намекает на третий ход жизненной задачи. Нэрултэнг продолжил:

– По обычаю чукчей, наши старики вправе по  своей воле покинуть эту жизнь, если она становится для них тяжелой и скорбной; если чувствуют, что она становится невыносимым грузом, что они становятся обузой для родных и друзей, для самих себя. Превосходный обычай, не так ли?

Он ждал моего ответа, а я… Я был поглощен шахматной задачей в три хода. О, если бы я мог разрешить ее, тогда, конечно, я знал бы, что сказать ему, но сейчас… Приняв мое молчание за согласие, тундровик  благодарно пожал мою руку и продолжил:

– Но умертвить себя собственными руками по представлению Тундры неблагородно, нечестно, недостойно. Это должны сделать для нас наши самые верные друзья, те, кого мы любим.

Я вздрогнул, как от удара током, и закричал в бессознательной панике:

– Я не могу этого сделать для тебя, ты не можешь… Ты не вправе этого требовать от меня.

Нэрултэнг  ласково обнял меня и снова усадил возле себя.

– Зачем кричать? Зачем так волноваться? Давай обдумаем это дело спокойно, серьезно… Это ведь самая дружеская услуга в жизни.

 

На экстренное партсобрание ячейки базы я вынес вопрос: вправе ли европеец здесь, в Тундре, умертвить, по обычаю этой земли, своего самого близкого друга, если тот требует от него этой, по мнению туземцев, «самой дружеской услуги»?

Развернулась очень острая дискуссия. Чукчи говорили: «Да, вправе». Европейцы кричали: «Нет, никогда!» Наконец, взял слово начальник базы:

– У нас уже был похожий случай. В прошлом году в Уэлене (административный центр у Берингова залива) мать одного здешнего коммуниста потребовала от своего сына, члена местной партячейки, чтобы он удавил ее, а иначе она грозилась сама покончить с собой и этим навеки ославить сына на всю Тундру. Этот туземец обратился к партии. После долгих дискуссий ячейка Уэлена решила возложить дело на партийную сознательность чукчи. И он удушил свою старую мать. Давайте и мы поступим так же, положимся на европейскую сознательность нашего члена, и я уверен, что он никогда никого не умертвит.

В завершение собрания начальник базы торжественно объявил, что администрация решила предоставить необходимые денежные средства слепому чукче, невольной жертве разрушительных действий контрреволюции, чтобы он смог перевоспитаться в Москве или Ленинграде, смог снова стать полезным гражданином Советского Союза. Администрация предложила мне взять на себя все заботы об этом, на что я охотно согласился.

Снова меня сопровождал Таврулкотл к своему брату, и по пути умолял меня:

– О Какумэ, скажи моему брату, чтобы он позволил  мне удушить его. Неужели я не люблю его больше, чем кто-либо другой? И я сделаю это для него с такой радостью, с таким наслаждением… Может, я еще молод, но поверь мне, я превосходно удушу его. Не дай мне быть опозоренным среди моих товарищей, о Какумэ! Брат не любит меня, потому что я все время смеюсь и веселюсь, однако это не от счастья, а по молодости. Молодость ведь не может всегда горевать, о Какумэ!

 

9.   НОВЫЙ ВАРИАНТ

 

Нэрултэнг был флегматичен и очень спокоен. Я сразу пустился в  философию:

– Второй ход неправильный, он изменяем, он этого стоит, его даже необходимо изменить. Итак, и третий ход неверен. Теперь мы вместе с тобой отправимся на материк, в саму Москву. Там ты научишься работать и полюбишь труд; там ты найдешь новых друзей и будешь счастлив…

Тундровик прервал меня:

– Скажи мне, о Какумэ, скажи откровенно, как друг другу, и честно, как слепец слепцу: научившись работать и полюбив труд, найдя друзей в Москве, стал  ли ты сам счастлив?

Вопрос был чересчур неожиданным, слишком личным, чтобы ответить сразу. Нэрултэнг почувствовал мое замешательство и сжалился надо мной. Он ласково взял мою руку:

– Ты можешь не отвечать, о Какумэ, я ведь заранее знаю, что ты скажешь.

Однако я хотел ответить, я был должен:

– Я всегда верил и теперь верю, что есть люди, с которыми я мог бы быть счастлив. И действительно, у меня уже были друзья, с которыми я ощущал себя очень счастливым; к сожалению, мы всегда должны были расставаться, потому что…

Я умолк, но Нэрултэнг продолжал:

– Потому что мир разделен на два враждебных лагеря, а вы были по разные стороны…

Теперь я перебил его:

– Однако я всегда надеюсь найти друзей, с которыми буду жить счастливо.

Тундровик сказал с мягкой иронией:

– И чтобы найти их, ты бродишь по свету, оставил саму Москву и прибыл сюда??? И разве ради друзей не приходится часто унижаться даже перед мерзавцами?

Глубокое раскаяние пронзило мое сердце:

– Быть может, именно ради друзей я и не должен был делать этого.

– Но если из-за них не спишь много ночей?

– Возможно, для друзей это не так уж важно…

При расставании он признался, что хотел умереть в Тундре, но пришел сюда единственно встретиться со мною, однако теперь обещал снова подумать о жизни. Он даже смеялся, прощаясь, вероятно, впервые после своего ослепления.

 

 

Возле базы меня встретила повариха. Она была очень взволнована. Во время поисков осколков бомбы ГПУ обнаружило в море книгу Джека Лондона, его рассказы о Крайнем Севере, а в ней подозрительный листок.

– Представляете, – вскричала кухарка, – европейски воспитанный негодник говорит, что это поименный список содружества Тундры, контрреволюционной организации, выдуманной им же. Он утверждает, что разобрал там ваше имя. Листок сушится на кухне, и я отлично изучила его; он напоминает публичный выговор вам от нашей ячейки, когда-то таинственно исчезнувший из столовой. Вы ведь знаете, что то публичное порицание, которое потом появилось под самым потолком и висело вверх ногами, не было оригиналом; по счастью, начальник базы сразу же распорядился сжечь его, и европейский дьявол лишь подозревает истину. Как бы то ни было, мои бездельники-чукчи скурят его в мое отсутствие, а вместо него я подложу девственно чистый лист. О самой книге нужно говорить так: вы дали ее мне, а я уронила ее в море. Никак не впутывайте в это дело вашего несчастного друга; он ведь должен умереть в Тундре, хотя бы на некоторое время, и уж никак не возврашаться сюда. Теперь… Европейски воспитанный мошенник еще не знает, что пощечину и совет учиться  коммунизму у чукчей дал ему сам начальник базы. Во всем этот тип подозревает чукчей, но с их стороны он заслуживает не пощечины, а бомбы. Жаль, что их слишком человеколюбивый инстинкт направил бомбу… Итак, книгу вы дали почитать мне, не забудьте!

Начальник ГПУ был вежлив и любезен; он говорил просто и дружески. Ему очень понравилось, что я дал  книгу Джека Лондона почитать нашей кухарке, но он очень жалел, что она уронила ее вместе с каким-то лишним листком на дно морское именно в том месте, где искали осколки бомбы. Это конечно сделало дело подозрительным, но никак не заслуживающим подозрения.

– Теперь о другом! К черту дела! – оживился он, сменив вежливый тон на более фамильярный, более товарищеский. – У нас возник вопрос отчасти психологического плана: возможно ли для человека, видевшего бомбу в кинофильме, не узнать ее среди угля на побережье?

Намек был слишком ясен, и я ответил:

– Проводя аналогию зрения со слухом, думаю, неузнавание возможно, потому что даже людей, хорошо мне знакомых  на морском побережье, я часто не узнаю в конторах.

– Ваша аналогия удачна, – одобрил начальник ГПУ. – Теперь другая загадка: бомбу разбили на берегу, а ее осколки находят исключительно в море. И вот дилемма: или бомба была брошена в море и взорвалась в полете в воздухе, или кто-то сразу же после взрыва собрал осколки и швырнул их в море.

– Есть и третья возможность, – защищался я, – когда бомба начала взрываться, зашипела, затрещала, но еще не взорвалась, ее могли инстинктивно отбросить в море и, катясь, она разорвалась.

 

10.              ПОСЛЕДНИЙ ХОД

 

Всю ночь я просидел за шахматной доской, ставя и переставляя фигуры, как ГПУ-шник, рассуждая о роли и цели каждой из них в задаче. Ответы были всегда заумно-двусмыслены, намекая на многое, они ясно ни о чем не говорили. И этот кошмар длился до утра. Очнулся я от шума у двери. Я вскочил в непонятном страхе. В комнату влетел Таврулкотл. Как и когда-то, в день памятного взрыва, он рыдал и кричал только по-чукотски, но теперь я все понял, все до последнего слова. Со слезами он рассказал:

– Все верят, что удушил его я, но ты должен знать правду: он удавился сам, без чьей-то помощи. И позже, чтобы узнать, был ли он и вправду хорошим или  же плохим человеком, тело его положили на пригорок, спустили всех собак в округе и наблюдали за их поведением. Ведь каждый знает, что собаки никогда не тронут тело человека дурного; но тут собаки понеслись, как черти, и прямо на пригорок. В один миг они разорвали на куски тело страшного слепого, и все могли убедиться собственными глазами, что он был, действительно, отличным человеком.

Едва он закончил свой рассказ, у меня в голове блеснула внезапная идея:

– Таврулкотл, Таврулкотл, королю ставит мат обычная пешка, обернувшись  конем! Посмотри!

И я бросился к шахматной доске и лишь тогда заметил, что доска была пуста, а фигуры всю ночь спокойно дремали в своем ящичке.

Келя! Келя (злой дух)! – завопил мальчик и выбежал.

На радостях я стал даже напевать модную мелодию танго:

 

Под знойным небом Аргентины,

Где женщины, как на картине…

 

Постучав в дверь, в комнату вошла повариха. Она принесла мне завтрак. Я смутился, ведь по обычаю базы, все ели сообща в столовой.

– Не удивляйтесь, Какумэ, – сказала по-матерински моя всегда заботливая покровительница. – Я говорила с нашей медсестрой о лекарстве от вашей бессонницы. И в ответ она многозначительно намекнула, что, возможно, лучшим лекарством для вас было бы есть одному в своей комнате. Она ничего не сказала ничего больше, но я теперь подозреваю, что европейски воспитанный шарлатан каждый день, незаметно для всех и пользуясь вашей слепотой, подмешивал что-то в пищу, чтобы вызвать у вас эту бессонницу. Как бы ни было, мы ничего не потеряем, если вы несколько дней будете есть у себя один. Все хлопоты я возьму на себя. Никому нельзя теперь доверять.

Я перебил ее:

– Сегодня день примирения: Нэрултенг, мой слепой друг, уже умер, как этого и требовали ваши планы безопасности. Теперь он сможет взять на себя всю вину и грехи базы.

Она ничего не сказала.

 

***

 

База праздновала. Устроили маскарад. Европейски воспитанный человек в конце концов нашел решение задачи в три хода: королю ставит мат простая пешка, превратившись в  коня. Он получил приз – две бутылки превосходного коньяку и много еще добавил за свой счет, чтобы отпраздновать свою победу. База праздновала шумно, пьяно, разгульно.

 

Кухарка принесла мне ужин.

– Представьте! – вскричала она. – Какая путаница! Какое сальто-мортале! Вместо девственно чистого листка европейски воспитанный плут подсунул ГПУ поименный список содружества Тундры. В нем я видела имя начальника базы, ваше и мое. В ГПУ неописуемое смятение, снова планируют массовые аресты. Но я хочу раз и навсегда прекратить эту клоунаду…

База праздновала, маскарад продолжался. Засыпая, я был радостно убежден, что доктор неверно отмерил мне дозу, и был очень благодарен ему за это, поскольку тем самым был сделан последний ход, и задача разрешилась так просто… Сквозь сладчайший полусон я слышал еще, как в мою комнату бесшумно проскользнула кухарка. За нею так же бесшумно проследовали начальник базы и начальник ГПУ. Моя всегда добросердечная покровительница теперь шептала:

– Я всегда подозревала, но теперь уверена…

В чем она была уверена, я уже не услышал, потому что я засыпал… Я исчез… Я умер.

 

 

© Пер. с эсперанто Юлии Патлань, ноябрь 2005 г.

 

 

Внимание! При перепечатке и цитировании ссылка на наш сайт и согласование с модераторами обязательны!

Пишите нам: eroshenko_vj@inbox.ru

 

Estu atentaj!

Oni povas uzi materialojn de tiu chi ttt-ejo,

nur se oni ricevas permeson de la moderatoroj

kaj nepre indikas rektan ligon al la ret-pagho.

Skribu al ni: eroshenko_vj@inbox.ru

  

 

All of the articles you can reprint free of charge.

Reference is necessary.

Mail to: eroshenko_vj@inbox.ru

 



[1] Брайлевский журнал на эсперанто. Название переводится приблизительно как «Эсперантский связной». В те годы издавался в Швеции. – Здесь и далее прим. пер.

[2] Лодок. – Прим. пер.



Hosted by uCoz